karyatyda (karyatyda) wrote,
karyatyda
karyatyda

  • Mood:

С праздником

Стемнело, а значит, наконец-то пришел Хэллоуин. В честь такого события извлекаю из закромов вполне себе зловещенькую историю Грэма Мастертона в переводе вашей покорной слуги. Чур, переводчега сильно не бить!
               
Голодная луна
               
                Маркус сидел за накрытым к завтраку столом и разглядывал Голодную Луну. Голодная Луна подмигнула ему - по обыкновению с набитым ртом, уписывая за обе щеки сельские домики, стога и скирды, деревья и черно-белых коров фризской породы. В том, как Голодная Луна подмигивала Маркусу, было что-то нездорово плотоядное и многозначительное… но Маркус в свои девять лет не знал слова «плотоядный». Он знал только, что эта Голодная Луна ничуть не похожа на ту "голодную луну" за школьным двором, от которой захватывает дух.
                Нельзя сказать, что в небе за школьным двором действительно висела голодная луна. Голодная Луна существовала только на боку коробки с «Пшеничными хлопьями Лунные» — старыми как мир и, в общем, безвкусными; их покупали по настоянию Маркусова отца. Этот готовый завтрак напоминал папе дни, когда он был от горшка два вершка, «Дэнди» стоил всего два пенса, самой смешной телепередачей считался «Мистер Пастри», и можно было ходить за мелкой рыбешкой аж на Вэддонские пруды без риска пасть жертвой педофила. Кроме того, «Лунные хлопья» «содержали все, в чем нуждался растущий детский организм», хотя вкусом напоминали сухую, жесткую коричневую бумагу.
                «Голодная луна», логотип «лунной» марки, зачаровывала Маркуса. Она плыла над пшеничным полем: низко-низко, с огромной ложкой в руке, зачерпывая и жадно пожирая сельский пейзаж. Художник уделил массу внимания мелочам: лицо у луны было рябое от кратеров, на руках — перчатки на пуговках. На заднем плане виднелись высокие, открытые всем ветрам холмы и церковный шпиль; подле шпиля кружили грачи.
                Маркусу нравилось играть с Голодной Луной в нечто вроде игры Кима — запоминать предметы, которые та глотала. Трактор, забор, свинья, ворота, бадейка…
            — До сих пор не поел? — заглянула в столовую мама Маркуса. Руки у нее были в муке. — Конечно, занятий у тебя сегодня нету, но этак у тебя завтрак перейдет в обед...
                Следом появился отец Маркуса — волосы причесаны и смочены бриллиантином, усы аккуратно подстрижены. Мать велела: «Стой-ка», — и взялась обирать пушинки с его темно-синего пиджака. «Некогда, — высвободился отец. — К трем мне надо быть в Хемел-Хемпстед».
            Он развернул на другом краю стола карту, выпущенную Королевским клубом автомобилистов. «Так-с, есть. Бовингдон-роуд. Но где Бовингдон-Клоуз? Надо же так мелко печатать названия, черт побери!»
                — Попрошу без выражений! — вскинулась мать, как всякий раз, когда отец чертыхался. Она выдвинула верхний ящик буфета и достала лупу. — Держи. Не пора ли заказать очки?
                — Не пора! — парировал отец Маркуса, но увеличительное стекло, тем не менее, взял и поднес к глазам, точно сыщик в поисках улик. — Ага, нашел. Вот она. Бред! Сократили до Бвнгдн-Кл. Откуда, скажите на милость, людям знать, что это означает «Бовингдон-Клоуз»?
                — Возможно, ККА верит в интеллект потребителя, — улыбнулась мать.
                Отец взъерошил Маркусу волосы, чмокнул жену и был таков. Маркус остался в столовой, в одиночестве дожевывать поджаренный хлебец. Из-за скобок на верхних зубах он всегда ел медленно.
            Мальчик взял увеличительное стекло, накренил, подставил под сноп солнечного света, косо падавший в окно столовой. И сфокусировал луч на рассыпанных по столу крошках: хотелось узнать, не загорятся ли они. Затем он исследовал надписи на пачке «Пшеничных хлопьев Лунные» и в конце концов сосредоточился на картинке.
                Выпуклая линза делала луну почти объемной, словно та уплывала куда-то за край пачки. Маркус с изумлением обнаружил десятки мелких подробностей, которых прежде никогда не замечал. В траве на краю поля столбиком стоял заяц. Еще там отыскались васильки и бабочки, а на далеких холмах паслись овцы.
                И тут он увидел нечто такое, что заставило его нахмуриться и, прищурившись, пристальнее всмотреться в рисунок. Из левого угла рта Голодной Луны высовывался маленький мальчик: губы округлены в крике ужаса и отчаяния, рука вскинута, словно бедняга неистово размахивает ею.
                С минуту Маркус оцепенело разглядывал мальчика. Понятно, отчего он никогда не замечал его прежде: без увеличительного стекла тот превращался в частицу поглощаемой Голодной Луной нивы. Маркус задумался, знают ли люди из «Лунных хлопьев», что там есть мальчик, или хитрец-художник тайком поместил его на рисунок, чтобы никто ни о чем не догадался. Но зачем? Не лучшая затея изображать ребенка, которого едят, на пачке с хлопьями, предназначенными для детей.
                Вторая странность заключалась в том, что у мальчика, похоже, была всего одна кисть. Вскинутая рука заканчивалась манжетой.
                Вернулась мать.
                — Ох, Маркус, ты все еще тут, копуша? Иногда ты хуже улитки, ей-богу.
                — Смотри, — сказал он, поднимая пачку. — Я только сейчас заметил. Голодная Луна ест мальчика.
                Мать Маркуса рассеянно скользнула взглядом по коробке.
                — Бедняжка, — сказала она, собирая грязные тарелки.
                — Да посмотри! Она ест мальчика, а мальчик кричит.
                — Неудивительно. Сходишь в магазин за лярдом?
                — А шиллинг дашь?..
                — Шиллинг! Думаешь, я их сама штампую?
                Маркус сел на велосипед и поехал в угловой магазин. День был теплый, пасмурный. Крутя педали, Маркус продолжал размышлять о мальчике, которого ела Голодная Луна. Каково это, когда тебя зачерпывают ложкой вместе с домами и мычащим и блеющим скотом, а потом заживо размалывают исполинскими зубами? Маркус задумался над тем, почему у мальчика нет руки. Может, Голодная Луна ее уже откусила? Все это казалось чрезвычайно странным.
                Рядом с Маркусом, прячась за платанами со срезанными верхушками, катила едва заметная на дневном небе луна, словно подглядывала, желая увериться: он не выдаст ее тайну.

***

             Старый, еще школьный приятель Роджер Филдинг пригласил его на выходные в Суссекс. Ехать не слишком хотелось: Маркус терпеть не мог воссоединений. Минуло чересчур много лет, чтобы считать школьные годы злобой дня, и чересчур мало, чтобы окружить их ореолом тоски по безвозвратно ушедшему. Но он уже трижды отказывал Роджеру и понимал, что дальше откладывать визит невозможно. К тому же Роджер пользовался определенным влиянием в департаменте защиты окружающей среды, и существовала некая отдаленная возможность того, что, если когда-нибудь случится получать допуск к изучению планов исторических или секретных объектов, парень, возможно, пригодится.
                Почти все выходные на землей висела унылая, мглистая пелена дождя, и время коротали за игрой в триктрак, прихлебывая сваренное Роджером домашнее пиво. У Роджера было три слюнявых лабрадора с вечно вываленными языками и миниатюрная, похожая на птичку жена по имени Филиппа. Филиппа — по выражению Роджера, «мастерица» по части всяких самоделок-самостроков, — занималась набивкой мебели, реставрацией картин и эстампами. Ими, вставленными в рамки, был увешан весь дом. Она собственноручно обставила почти всю эту их постройку восемнадцатого века, заново и (поневоле признал Маркус) весьма недурно. Дом был простой, но изящный, с большим, спускающимся по склону садом и видом на Глинд и Истбурн.
                — В этих стенах всегда обитали музы, — с воодушевлением рассказывала Филиппа. — Однажды здесь останавливался Тернер… и, разумеется, когда-то — до нас — здесь жил Дункан Гринлиф.
                Маркус приподнял ладонь, отказываясь от третьей тартинки с крыжовником.
                — Дункан Гринлиф? — переспросил он. — Впервые слышу.
                — Один из крупнейших иллюстраторов тридцатых годов, — пояснил Роджер.
                — Один из величайших иллюстраторов тридцатых, — добавила Филиппа. — Он, кстати, еще жив, но дом стал ему не по карману. Ему сейчас, должно быть… ого!.. лет восемьдесят или девяносто.
                После чая дождь внезапно перестал, небо очистилось, и дом залил серебристый солнечный свет. Роджер и Маркус вывели собак на пробежку — Маркус в позаимствованных у хозяев высоких резиновых сапогах, громко хлябавших при ходьбе.
                Они вышли в сад и зашагали по узкой аллее. По камням тонкими струйками текла вода, с деревьев за ворот Маркусу срывались капли.
                — Люблю Суссекс, и все тут, — сказал Роджер. — Жить бы здесь и жить.
                Маркус деланно улыбнулся. Ему не терпелось снять хлябающие сапоги и первым же поездом вернуться в Лондон. Собаки не разряжали обстановку. Они как заведенные носились по траве и канавам и, подлетев к людям, отряхивались на Маркусов плащ.
            Однако на подходе к густой роще Роджер резким свистом подозвал псов. Лабрадоры затрусили рядом, и он всех взял на сворку.
                — Приходится соблюдать осторожность, — пояснил Роджер. — Там, за деревьями — сплошное болото. И колючки. Здесь очень часто пропадают собаки. То ли застревают в терновнике, то ли тонут — неизвестно, но только, если пес туда забежал, пиши пропало.
                — А нельзя заставить муниципальные власти расчистить участок? — спросил Маркус.
                Роджер указал наверх, на небольшую белую табличку, возвещавшую: «Частное владение. Посторонним вход категорически воспрещен».
                — Зады Гастингс-хауса. Вся эта земля принадлежит семье Вэйн. Они живут здесь уже две сотни лет. Настоящие затворники. Занимаются главным образом морскими перевозками; важные шишки. Иногда кто-нибудь из них объявляется на благотворительном обеде или еще каком-нибудь этаком мероприятии, но в основном они предпочитают уединение.
                — Стало быть, соседи не из тех, к кому можно забежать за чашкой сахару?
                — Попытка не пытка, но, полагаю, войди в парадные ворота и обрящешь полный зад картечи.
                Они миновали деревья; дорожка вновь вывернула на открытое место. Поднявшийся вдруг ветер принялся спешно очищать небо от облаков. Вдалеке Маркус увидел продолговатые спины Южных холмов, ферму, деревеньку и церковный шпиль.
                — Красиво, правда? — сказал Роджер, шумно втягивая носом свежий воздух. В вышине над холмами последние облака расплелись на отдельные прядки и унеслись прочь, явив сливочно-белую луну на ущербе, а в следующий миг церковный колокол пробил пять, и возле звонницы, крикливо сетуя, закружили грачи.
                Изумленный Маркус остановился.
                — Это здесь, — сказал он.
                — Что здесь?
                — То самое место. Ну надо же!
                Роджер улыбнулся и потряс головой — точь-в-точь лабрадор.
                — Прости, друг. Не уловил.
                — Когда я был маленький, мы ели хлопья… и на коробке был рисунок, что-то вроде логотипа. Луна, ферма и деревушка с церковным шпилем. Я часами разглядывал картинку… и нате вам, вот она. Тот, кто ее нарисовал, взял за образец это место.
                — Ну-ну, — хмыкнул Роджер. — Бывают в жизни совпадения. — Он подобрал с земли палку и бросил псам. Те стремглав ринулись в высокую траву, только черные вислые уши замелькали. — Как говорится, век живи, век дивись.
                — У той луны была ложка, и она тащила в пасть все подряд… ферму, скот, заборы. И еще маленького мальчика. Вот это меня и разбередило. Мальчика удавалось разглядеть только в лупу, но…
                Маркус вдруг понял, что Роджеру нисколько не интересно.
                — В общем, — неуклюже закончил он, — его нельзя было заметить, если не искать.
                Они дошли до фермы, и Роджер взглянул на часы.
                — Каким поездом ты хотел ехать? — спросил он. — Есть удобный в шесть пятьдесят… или можно пойти выпить на посошок в пабе, и сядешь на семь сорок пять.
                Маркус сказал:
                — Все нормально. Поеду ранним.
                По всей видимости, у Роджера потихоньку проклюнулась та же мысль, что с самого начала точила Маркуса: воссоединение с однокашниками по определению чревато неловкой пустотой. Ощущение заговора, тесной близости двадцати или тридцати буйных, непокорных головушек, пробующих вместе познавать мир, давно исчезло. Не говоря уж о блаженной вере в то, что жизнь вечна.
                Они вернулись в дом. На дорожку Филиппа сунула Маркусу пакет тартинок с крыжовником. Когда станция Хейвордс-Хит осталась позади, он открыл окно и выбросил их в темноту.
              
***

В Регистрационной палате он выяснил, что у ООО «Луна» когда-то была фабрика в Хемел-Хемпстед, в Хертсе, но в 1961 компанию поглотила корпорация «Англо-американские продукты», и более половины «лунного» ассортимента сняли с производства, в том числе «Пшеничные хлопья Лунные». Записи касательно того, кто мог нарисовать Голодную Луну, не сохранились, однако Маркусу удалось достать фотостат рисунка.
                Вернувшись в свою квартиру близ Уондсворт-бридж, он пришпилил его гигантскую копию на стену гостиной и вечера напролет проводил за созерцанием. В обеденный перерыв Маркус ходил по библиотекам в поисках литературы о торговых марках, логотипах и дизайне упаковки.
                В конце концов в Патни он наткнулся в библиотеке на огромный, с кофейный столик, фолиант под названием «Искусство рекламы и упаковки» и, к своему удивлению, обнаружил в нем цветную репродукцию Голодной Луны. Он никогда не отдавал себе отчета в том, что изначально картинка была красочной, — на коробках с хлопьями ее всегда печатали в два цвета, черно-белой. Рисунок был без подписи автора, без названия, без сопроводительного текста или обозначений, которые давали бы хоть какой-нибудь ключ к тому, что это за художник. Там значилось только: «Логотип, использованный ООО «Луна» для пшеничных хлопьев, ©1937».
            Маркус взял книгу и отнес в местный копировальный салон, снять цветную копию. Именно там, в сырой вторник под вечер, он открыл для себя, чья это "голодная луна", и разгадка показалась столь очевидной, что Маркус едва не хлопнул себя по лбу, как делают в мультфильмах.
                Вынимая из ксерокса оригинал, девушка-оператор спросила: «Цвет не ушел? Вот тут листик не очень зеленый».
                Листик, зеленый. Зеленый, листик. И ржавая лейка рядом. Под изображением Голодной Луны стояла-таки своеобразная подпись Дункана Гринлифа*.
                Девушка недоуменно воззрилась на клиента.
                — Вам нехорошо? — спросила она. — Какой-то вы бледный.
               
                Он оказался очень старым и очень хрупким, почти прозрачным. Закутанный в рыжеватый халат, отделанный витой тесьмой (такие халаты носят только дети), он сидел у окна, неотрывно глядя в сад. Крупный нос хорошей лепки, на темени венчик редких серебряных волос. Очки в тонкой металлической оправе он держал на коленях, словно не испытывал особого желания чрезмерно четко видеть окружающее.
                — Дункан, к вам гость, — объявила пухлая розовощекая медсестра.
                Дункан Гринлиф поднял голову. Должно быть, когда-то его глаза были разительно синими, но теперь выцвели и клейко поблескивали, и Маркус усомнился, видит ли его старик.
                — Мистер Гринлиф? Меня зовут Маркус. Я ваш поклонник.
                — Поклонник? Но вы ведь не гомосексуалист?
                — Я хотел сказать, поклонник вашего творчества.
                — Голубчик, я уже пятнадцать лет не работаю. Несколько набросков, и все. Глаз еще зоркий и голова ясная, да рука артачится.
                Маркус уселся напротив.
                — Я приехал из-за Голодной Луны. М-м… я всегда называл ее «Голодной Луной». Из-за логотипа, который вы нарисовали для «Лунных пшеничных хлопьев».
                Дункан Гринлиф раздраженно засопел.
                — И что? Я нарисовал десятки логотипов.
                — Я знаю. Но только Голодная Луна была с маленьким мальчиком. С маленьким мальчиком без руки.
                Последовала чрезвычайно долгая пауза. Маркус даже засомневался, слышал ли его Дункан Гринлиф. Однако старик в конце концов расправил дужки очков, нацепил их и посмотрел на Маркуса — почти печально.
                — Да. Мальчуган без руки. Поразительно, что вы его обнаружили… он ведь был совсем крошечный, верно? Малюсенький.
                — Я воспользовался увеличительным стеклом.
                — Да, не иначе. Я рисовал его с лупой.
                — А фон — это вид за вашим домом? Парень, который купил его у вас, мой школьный приятель.
                — Да, вы правы. Это западная перспектива, вид на Глинд.
                Снова повисла тишина. Потом Маркус сказал:
                — Кто он был? Мальчик, которого ела Голодная Луна?
                Дункан Гринлиф медленно покачал головой.
                — Это старая история, Маркус. Ее лучше забыть.
                — Но почему у него была только одна рука?
                — Другую он… потерял.
                — Вы не могли бы рассказать как? Я ломал над этим голову много лет. А потом встретился с вами… нет, сперва увидел, где вы жили… и все воскресло. Ну пожалуйста.
                Дункан Гринлиф пожал плечами.
                — Тогда мне не поверили. С чего бы вы поверили мне сейчас?
                — Зачем вы так? Прошу вас. Честное слово, мне кажется, я рехнусь, если не выясню, в чем дело.
                Пухлая сиделка принесла им две чашки бледного чая и тарелку с мягким диетическим печеньем. Когда она ушла, Дункан Гринлиф тишайшим голосом промолвил:
                — Этот мальчик — мой младший братишка Майлз. Мы оба хотели стать художниками, и оба мечтали быть великими путешественниками. Когда мне было четырнадцать, а ему двенадцать, мы решили исследовать задворки Гастингс-хауса. Полагаю, вы видели задворки Гастингс-хауса?
                Мы с Майлзом слышали самые разные россказни о семье, которая жила там, — о Вэйнах. Мальчишки поговаривали даже, что человеческого в них лишь половина. Днем, мол, люди как люди, а ночью превращаются в чудищ-страшилищ. Разумеется, мы, мальчишки, отправились туда ночью, чтобы застать их врасплох.
                Ползком мы пробрались через подлесок, будь он неладен. Я потерял счет царапинам на лице и прорехам в одежде. Ярко светила луна, но деревья кое-где росли так густо, что мы теряли друг друга из виду и приходилось перекликаться знаменитым «уханьем совы».
                Вдруг оказалось, что мы спускаемся в сильно заболоченную часть леса. Почва пошла такая раскисшая, что я боялся провалиться по пояс. А вокруг рос ежевичник, хуже колючей проволоки. Мы остановились и решили повернуть обратно, но тотчас услышали, что неподалеку кто-то скулит. Казалось, какой-то зверь подвывал от боли, и мы пошли на звук. После долгих поисков мы обнаружили лежащего на земле золотистого ретривера. Обе передние лапы пса угодили в капкан. Не в силки, заметьте, а в самый настоящий капкан с железными зубьями. Одну лапу раздробило в кашу, а вторая почти наверняка была сломана.
                Мы с Майлзом попробовали открыть капкан с помощью палки, но не могли подобрать достаточно крепкую. Наконец Майлз сказал, что сбегает за подмогой, если я останусь и постараюсь успокоить несчастную собаку.
                Дункан Гринлиф на мгновение умолк. Он отпил глоточек чая и сообщил:
                — Вы третий, кому я рассказываю эту историю. В ту ночь я рассказал ее инспектору в полицейском участке в Льюисе. И отцу. Ни тот, ни другой мне не поверили, и по этой причине я решил больше никогда и никому не говорить о том, что произошло. Единственным способом увековечить события той ночи было включить память о них в мои работы… а теперь, разумеется, и «Луна» приказала долго жить. Все эти новомодные сладкие хлопья… а упаковка… кошмар!
                — Если вам интересно мое мнение, Голодная Луна — работа настоящего мастера, — сказал Маркус.
                — Голодная Луна, как вы ее называете, — это работа, написанная в объяснение… и из любви.
                Дункан Гринлиф, по-видимому, начинал терять нить повествования, и Маркус спросил:
                — Что же случилось, когда Майлз побежал за помощью?
                — Я ждал. Бедная собака была в таком состоянии, что я не сомневался — она умрет. Я гладил ее и старался ободрить. Меня тошнило при мысли, что кто-то поставил подобную ловушку в лесу, где в нее мог попасть любой зверь. Я все еще ждал, когда услыхал шум: кто-то шел по лесу — не с той стороны, откуда в чащу вошли мы с Майлзом, а со стороны Гастингс-хауса. Сперва мне пришло в голову, что нужно позвать на помощь. Но что-то удержало меня. Грузность того, кто приближался. То, как он с хрустом ломился через колючки, словно его ничуть не пугали царапины.
                Стыдно вспомнить, но я бросил пса и метнулся за ближайшие деревья.
                Ждать пришлось недолго. Кусты в буквальном смысле разодрал смерч, в котором кружились листья и ветки, взлетали шипастые бичи ежевичника, — и из этого смерча возникло отвратительнейшее видение. Ни до, ни после ничего подобного я не встречал. И не встречу. Это был кто-то в целом похожий на человека, кто-то, облаченный в развевающиеся черные одежды и черный колпак или капюшон. Невероятно высокий — а под капюшоном поблескивали глаза, и я разглядел огромный рот уголками вниз, как у акулы. С перепугу я оцепенел.
                Эта жуткая тварь схватила бедную собаку и выдрала из капкана, не потрудившись раскрыть его. Пальцы у чудища были длинные, скрюченные. Пес отчаянно завизжал, но существо схватило его поперек живота и разорвало пополам с той легкостью, с какой вы разнимаете надвое цыплячью грудку. Внутренности пса вывалились на землю, и существо, коршуном кинувшись на них, принялось без разбора запихивать в пасть полоски жира, печень, обрывки кишок.
                Через некоторое время существо закончило пировать и побрело по кустам к дому. Нетрудно представить, что я дрожал как осиновый лист, меня мутило. Я немедленно повернул восвояси. Однако успел отойти всего на несколько ярдов: впереди вновь раздался визг, и на сей раз не собачий. Я кинулся прочь, чуть не выколол себе глаз колючкой — вот, видите, шрам, — но убежал не далеко, потому что наткнулся на Майлза. В его запястье впился второй капкан. Лицо брата было серым от потрясения и боли. Должно быть, он споткнулся и выставил вперед руку, желая смягчить падение. Стальные зубья пробили кожу и мышцы, кисть висела на паре полосок кожи.
                Я попробовал разжать створки капкана, но он держал так же крепко, как первый. Пока я тщился открыть капкан, Майлз молил освободить его… а я попросту не мог этого сделать. Но вдруг вновь услышал уже знакомый хруст, наводящую ужас сокрушительную поступь, и понял: существо в черном идет за Майлзом.
                Дункан Гринлиф достал носовой платок и промокнул глаза.
                — Ничего иного не оставалось. Я не мог бросить брата на растерзание чудовищу.
                — Что же вы сделали? — спросил Маркус, хотя догадаться не составляло труда.
                — Достал перочинный нож и отрезал брату руку.
                — О господи, — вырвалось у Маркуса.
                — Вот именно — о господи, — подтвердил Дункан Гринлиф.
                — Так это он… однорукий… в пасти у Голодной Луны?
                Дункан Гринлиф сказал:
                — Я чудом ухитрился вытащить его из леса. Я снял ремень и наложил жгут, пытаясь остановить кровотечение, но кровь все хлестала. К тому времени, как отец сумел вызвать скорую, Майлз потерял сознание, а в больницу его доставили уже мертвого.
                — Но ваш отец не поверил в то, что произошло? И полиция тоже?
                — Взрослые не верят в черных чудищ с акульей пастью, Маркус. Особенно, когда, прочесав лес, ничего не находят — ни капканов, ни собаки. А Вэйны, разумеется, все отрицали… чего и следовало ожидать. Что вы поверите мне, я тоже не жду. С чего бы? Но вот что я вам скажу: с годами меня заинтересовала история семьи Вэйнов. Честно говоря, это превратилось у меня в своего рода навязчивость, и полагаю, вы в силах понять почему. Свое состояние Вэйны нажили на морских перевозках в Средиземноморье, главным образом в Греции. Но в 1856 году их постиг финансовый крах: гибель ряда важных грузов, неудачные вложения за океаном. Однако всего пару лет спустя два страшных крушения уничтожили корабли основного конкурента Вэйнов, а у самих Вэйнов денег внезапно стало как грязи.
                — Не понимаю, к чему вы клоните, — сознался Маркус.
                — Очень просто: тогдашний глава клана, Джон Вэйн, отправился в Фессалию, на границу с Македонией, согласно официальной формулировке — «на консультацию с бизнес-экспертами», и те помогли ему восстановить фамильное богатство. Но каких «бизнес-экспертов» можно найти в этой богом забытой дыре?
                — Извините, понятия не имею.
                — А! Фессалия — вы, вероятно, этого не знаете, — всегда славилась черной магией, колдовством и ведьмами.
                — Он ездил к ведьмам?
                — А к кому же — в Фессалию? По словам греков, эти женщины наделены властью «сводить луну с неба» — использовать дурные свойства лунных сил, чтобы вносить разор и смятение в жизнь тех, кто избран жертвой. Взамен они просят одного: регулярно снабжать их живой плотью, звериной или человеческой. В «Лондонских иллюстрированных новостях» писали, что по возвращении из Греции Джона Вэйна видели в обществе высокой незнакомки в черном.
                — Но вы же, разумеется, не думаете, будто…
                — Они ходят в черном, Маркус! Вот что записано в книгах! Ходят в черном, и зубы у них как бритвы, и, если их кормить, они живут вечно!
                Вцепившись в подлокотники кресла, художник в отчаянии воззрился на Маркуса. Казалось, его силы на исходе.
                Надолго воцарилась мертвая тишина. Наконец вошла толстушка-сиделка. Она дотронулась до плеча Маркуса:
                — Полагаю, вам пора. Он очень устает, рассказывая о прежних днях. Ведь правда, Дункан?

Облом-с! ЖЖ не размещает больших постов. Если нужно продолжение - свистите, плз, буду постить кусками.

Tags: мелочи жизни, праздники, хроники Морского Желудя
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Две фактуры

    Думаю, нетрудно догадаться, что это такое.

  • Репетируем

    Наконец добралась до "Репетиции весны". Выставка, как и все в новом сезоне, несколько скромнее предыдущих, но приятная. Первая горсть…

  • Весна и кошки - день чудесный!

    Пусть весна еще только календарная, она пришла. "Ну хорошо, но кошки?" - спросите вы. Так ведь сегодня Международный день кошек - раз, и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments